Истории

Сколько тебе надо золотишка - столько и подбросим!

12.08.09 00:00 | А.Васильев |

К началу 90-х я был переброшен на валютную линию, а точнее – на линию борьбы с хищениями золота. Стандартная схема преступного бизнеса была выстроена так, что россыпное золото в частном порядке скупалось у расхитителей на приисках Сибири и Дальнего Востока, затем доставлялось в одну из северокавказских республик. Часть золота оседала там, а часть через Грузию уходила дальше - в Турцию и на Ближний Восток, где, как известно, существуют давние традиции его ювелирной обработки.

Вообще-то специальные «валютные» подразделения действовали в составе МВД СССР (о них мог бы, наверное, лучше рассказать другой адвокат - Борис Кузнецов), но к концу 80-х годов хищения драгметаллов приняли такой размах, что в дело вынуждены были вступить органы КГБ.

Это было трудное время для людей, и не менее трудное - для государства. Оперативных сил и средств для того, чтобы организовать сколько-нибудь серьезное прикрытие золотодобывающих предприятий, у нас не хватало, а потому достать расхитителей и скупщиков удавалось крайне редко. Мы вынуждены были довольствоваться тем, что устраивали засады на каналах транспортировки, брали с поличным простых курьеров, а затем отдавали их под суд. Они попадались с крупными и, как правило, сборными партиями: золото при них было с различных приисков и даже из разных золотодобывающих районов, а вес измерялся десятками килограммов.

Само собой разумеется, требовалось проверять источник происхождения этого криминального золота и устанавливать реальное место, откуда оно было украдено. И после захвата очередного курьера, я, обычно, брал мешок с криминальным золотом и в сопровождении небольшой, но надежной охраны отправлялся на какой-нибудь подозрительный прииск: считалось, что местные геологи могут точно определить – у них это золото добыто, или оно взято от соседей.

Однажды на одном из таких магаданских приисков мой товарищ оставил меня с драгоценным мешком в помещении кассы, а сам пошел за геологами-экспертами. Я снял с мешка печати, расстелил на стол большой, заранее приготовленный, лист бумаги, затем аккуратно высыпал на него золотой песок вместе с роскошными самородками.

Пока я занимался этими делами, подошли наши эксперты. Это были два крепких мужика в овчинных полушубках с оттенком былой интеллигентности на припухших, но неплохо выбритых лицах. Помещение сразу наполнилось запахом перегара, одеколона "Шипр" и дешевых сигарет. Они знали свою задачу заранее, и поздоровавшись, бесцеремонно подошли к столу и стали тереть золото в пальцах, ковырять ногтем, просматривать на свет, дуть, обнюхивать и даже пробовать на зуб.

К своему ужасу я вдруг заметил, что золотой песок сыплется из их небрежных рук не на бумагу, специально расстеленную мной на столе, а мимо - на пол, в котором зияли многочисленные щели, и тут же затаптывается. Во рту у меня пересохло, я упал на четвереньки и стал лихорадочно собирать желтые блестки металла с этого грязного пола, приговаривая: «Что вы делаете, мужики? Я же под суд пойду – у меня каждый грамм на учете!»

«Эксперты» тупо уставились на меня, посмотрели себе под ноги, переглянулись, а затем весело захохотали:

- Не бойся, парень! У нас тут этого добра полно. Сколько тебе надо будет – столько и добавим!

Суд по телеграфу

05.10.10 00:00 | А.Васильев |

Считается хрестоматийным, что в 1937-1938 г.г. уголовное дело могло состоять из 3-х листов: донос, допрос и приговор. Но мне случалось видеть уголовные дела и покороче.

С 1930 года небольшой северный городок Игарка был тем самым местом, куда из Москвы ссылали классовых врагов – бывших дворян и царских чиновников, а также раскулаченных крестьян из южных районов Сибири. Зимой городок не имел никакой связи с Большой землей, кроме телеграфной. Собственной «тройки» там, конечно, тоже никогда не водилось, и один лишь местный отдел НКВД твердо стоял на страже завоеваний революции. Но что же тот отдел мог сделать с огромным скопищем «врагов народа», когда настал 1937-й? Без приговора ведь к стенке не поставишь.

Очевидное несовершенство законодательства (возможно, задуманное в целях вредительства) со всей остротой поставило на грань срыва реализацию государственной политики в одном отдельно взятом населенном пункте. Но тут, как всегда, в последний момент на выручку пришла наша знаменитая рабоче-крестьянская смекалка: для обеспечения социалистической законности в отделе НКВД догадались использовать… телеграф. И время от времени в адрес «тройки» на Большую землю, в Красноярск, отбивалась телеграмма-молния такого примерно содержания: «Принятыми оперативными мерами на территории города Игарка выявлено и арестовано 25 врагов народа (далее идут фамилии)… Просим Вашей санкции для применения высшей меры социальной защиты».

Ответ приходил скоро, и был тоже по-телеграфному кратким: «Высшую меру социальной защиты – расстрел для врагов народа (далее идут фамилии) – санкционируем. Точка».

Когда мужчины уставали, или были чрезмерно пьяны, приводить в исполнение телеграфные приговоры под страхом все того же расстрела приходилось женщине - секретарю отдела НКВД. А по весне Енисей уносил в Ледовитый океан тела поверженных классовых "врагов"; окрестности же Игарки были усеяны обглоданными человеческими костями - вечная мерзлота, в отличие от реки, трупы "врагов" принимать не хотела ...

И вот удивительный случай - в 1939 году по жалобам той самой женщины-секретаря начальник отдела НКВД по г. Игарке был арестован, и уже не "тройкой", а настоящим военным трибуналом осужден за злоупотребления служебным положением. Суд проходил в строгом соответствии с требованиями тогдашнего УПК, и в итоге начальник отдела НКВД был признан виновным:

а) в принуждении вольнонаемной сотрудницы к участию в казнях (в одной из комнат отдела офицеры валили жертву на пол и требовали, чтобы женщина стреляла человеку в затылок или в ухо);

б) в незахоронении трупов расстрелянных (трупы вывозили в лес и присыпали снегом, или же просто спускали под лед на протоке, и по весне они всплывали);

в) в использовании не по назначению табельного револьвера - для выбивания золотых зубов у подлежащих расстрелу (и еще живых) людей;

г) в использовании служебного положения в личных целях, которое выразилось в том, что он арестовал и расстрелял мужа одной из приглянувшихся ему ссыльных женщин;

д) в организации ежедневных пьянок личного состава отдела на рабочем месте (и это обвинение в глазах следствия и суда выглядело наиболее тяжким).

Мера наказания оказалась весьма суровой - начальник отдела НКВД был осужден на 6 лет (!) лишения свободы. После смерти Сталина этот человек (у него была простая незапоминающаяся фамилия, боюсь ошибиться, по-моему - Панин(?), долго писал многочисленные жалобы во все инстанции и требовал для себя реабилитации. И ведь чуть было ее не добился.

Почему-то иногда кажется, что современное уголовно-процессуальное законодательство – это самая сильная реакция общества на судебные и внесудебные расправы 30-40-х годов. Это правда, что по телеграфу осудить уже никого не удастся. Что ж, законы теперь написаны правильно, но российский юридический мир, увы, от этого не перевернулся. Мы носим другие одежды и поем другие песни, но по отношению к закону мы все такие же смекалистые, как и прежде. Мы изменили правила, да не изменили себя. И четко писаные законы вдруг прямо на глазах становятся многолики, неочевидны, неотчетливы, неуловимы, неосязаемы, непонимаемы…, а иногда и попросту никому не нужны, даже прокурорам и судьям. В таких случаях мы имеем обыкновение жаловаться на несовершенство законодательства.

Но тени прошлого по-прежнему - за нашей спиной.

Записки сердитого адвоката

Сколько тебе надо золотишка - столько и подбросим!

Суд по телеграфу