Записки сердитого адвоката

В 90-е годы много всякого писали о КГБ,  но вспоминая свою службу там, в Комитете,  берусь, пожалуй, сейчас утверждать, что никто и никогда не требовал от меня и моих товарищей решать служебные задачи любой ценой, тем более – в уголовных делах. Никто и никогда не требовал нарушать закон. Напротив. Были жесткие нормы, прописанные в приказах, которые мы хорошо знали (и, кстати, расписывались за это знание). Во избежание серьезных неприятностей эти нормы старались  не нарушать.

А уж о заказных делах тогда вообще никто не слыхивал.

Можно ли сказать, что правила были  тогда так же важны, как и  р е з у л ь т а т ? – Даже не знаю.    Тут уж получается как-то вовсе не по-нашему, не по-русски, когда правила и законы столь же важны…

Стоп, тут я кое-что вспомнил!

Однажды,  в конце 80-х годов в одном  далеком и холодном городе еще до начала судебного процесса  я  имел нахальство обратился к  судье с просьбой о  конкретном приговоре для человека, который был отдан нами под суд за то, что вел войну «за перестройку»  по месту своей работы, причем вел эту войну чисто по-партизански  -   с применением мощных самодельных  бомб (2 - 3 кг. в тротиловом эквиваленте).  Эти бомбы с часовыми механизмами он подбрасывал в металлические урны рядом с кабинетами руководителей  горнодобывающего предприятия и взрывал (ему еще и необычайно везло - обошлось без жертв).

Везучего партизана среди многих сотен недовольных  горняков очень серьезно и настойчиво  искали на протяжении нескольких лет  органы КГБ  и МВД, но случилось так, что именно мне довелось его вычислить, войти в доверие и склонить к признанию.  По сегодняшним меркам (да и по тогдашним) он должен был получить лет 6 -7 лишения свободы.  Была, правда, одна загвоздка. Все те немногие доказательства, которые удалось собрать по крупицам и крупинкам, расследуя уголовное дело, в буквальном смысле держались на его честном слове. 

Я решил, что изучил человека достаточно хорошо, чтобы пойти  с ним на сделку, и предложил ему  3-летний срок с отбыванием на стройках народного хозяйства в обмен на твердость и неизменность его слова при допросе в зале суда.  Потом отправился  к судье и высказал свое пожелание.  Вот и все.  Дело тогда завершилось так, как было надо, а точнее – как было надо органам КГБ.

Боюсь, правда, что если бы я попросил тогда для этого парня не три года «химии», а восемь лет колонии строго режима,  он столь же четко получил бы и этот срок.

Замечу попутно, что вмешательство в деятельность суда тогда не считалось чем-то противозаконным или аморальным. Это было вполне рутинное занятие, особенно для партийных инстанций. Например, в 1961 г. в Москве по указанию политбюро ЦК судом был вынесен расстрельный приговор трем известным валютчикам - Рокотову, Файбишенко и Яковлеву. И это при том, что максимальный срок наказания, который угрожал им тогда по уголовному кодексу,  не превышал 8 (!) лет.  Расстреляли.   

И лишь в 90-х годах правовая ситуация в стране изменилась. Сегодня вмешательство в отправление правосудия криминализировано и отдельной статьей представлено Уголовном кодексе РФ (ст. 294 УК РФ), оно - преступно.

Но изменилась ли ситуация фактическая?
Увы, отличие от советских порядков состоит лишь в том, что по-прежнему систематические и многочисленные случаи вмешательства в деятельность арбитражных судов и судов общей юрисдикции теперь более или менее маскируются.  Надо прямо сказать - мы сталкиваемся с системной беловоротничковой преступностью, причем очевидно, что чаще всего  к ней причастны лица, занимающие более высокое,  чем рядовые судьи, служебное положение. "Решала" сегодня - это почти профессия.  Особенно часто встревают в судебные дела разнокалиберные депутаты. Для некоторых из них это - один из доходных видов депутатского "бизнеса". 

Однако шила в мешке не утаишь.  Председатель Мосгорсуда Ольга Егорова в своих интервью честно признает: 

- Давят на тех судей, кто позволяет это делать. Если отказать один раз, второго звонка уже не будет. А если ты будешь на любые вопросы соглашаться, всех выслушивать, пусть даже из вежливости, тебе и будут звонить в день по десять раз. У нас сегодня рассматривается, например, 800 гражданских дел. И если бы я это позволила, то из 800 позвонили бы уже 200. По уголовному делу Макарова (председатель комитета по рекламе города Москвы - А.В.) не звонили, а приезжали. Я очень просто сказала: вы все люди публичные, вас все знают. Вы радеете за то, чтобы отстаивать интересы москвичей, так дайте же возможность суду разобраться.

Интересно, что вмешательство в деятельность суда как преступление вообще мало кто воспринимает (это явно видно даже  из приведенных выше слов председателя Мосгорсуда), и особенно власть имущие. Ну, подумаешь, новость - авторитетные люди сумели «решить свой вопрос» в суде! И никто не задумывается, что столкновение с этой невидимой преступностью вызывает у жертвы шок, иногда не менее болезненный, чем при столкновении с преступностью уличной. В конечном счете, именно этот вид преступности  провоцирует  массовый правовой нигилизм более всего. Скрипучий государственный механизм сам подсыпает песку в свои шестеренки.

И никому не стыдно, что с одной стороны, по части защиты прав человека и гражданина у нас самая правильная и прогрессивная в Европе Конституция, а с другой – самая большая  в Европе очередь за реальной раздачей этих самых прав у порога  чужого суда в Страсбурге.

Естественно, уголовных дел  на этом  направлении в нашей судебной практике мы никогда не увидим.

А жаль.